• Незаслуженно забытые художники ХХ века: Илья Табенкин

    Niemand knetet uns wieder aus Erde und Lehm, niemand bespricht unsern Staub.

    Paul Celan

    «Никто вылепит нас вновь из земли и глины. » А переводят обычно: «Никто не вылепит, никто не заговорит наш прах». Именно эти стихи одного из великих поэтов XX века, именно это невольное, но в корне меняющее смысл смещение при переводе, просто при попытке понять, пожалуй, точнее всего могут объяснить поздние натюрморты Ильи Табенкина, их затягивающую, гипнотическую пустотность: невозможно подойти просто, наспех перебегая по выставочному пространству от одной работы к другой. Всегда останавливает, завораживает, заставляет себя прочитать, забыть о повседневном и созерцать, долго, основательно, со страхом и преклонением. И с каждой минутой, проведенной у его полотна, все глубже осознаешь: ты встретился с творением мастера, созданным не в силу обстоятельств, а вопреки им. Вопреки искусству «от ума» и попыткам концептуализации живописи, вопреки культурной и бытовой среде, той самой, в которой художнику приходилось жить и работать, вопреки всей его жизни – тихой, скромной и ненавязчивой – родилось явление: символичные натюрморты Ильи Табенкина.

    Мозырь, где родился Илья Львович Табенкин, был, несомненно, большой провинциальной дырой. В семнадцать лет – на дворе 1931 год – художник уезжает учиться в Москву, поступает в Московское художественное училище им. 1905 года. Тогда там преподавал Михаил Ксенофонтович Соколов, и именно его сдержанная манера оказала на Табенкина глубокое влияние, которое наиболее интересным образом проявилось намного позже, в работах семидесятых годов. Но обучение прервалось вполне обычным для того времени образом: в 1934 году Илья Львович был арестован. Фактическим поводом для ареста послужило то, что он отправил находившемуся в заключении другу посылку с красками.

    Выдержав, несмотря на инвалидность (из-за полученной в детстве травмы Табенкин был горбат), пребывание в тюрьме и сталинских лагерях, он остался на поселении в Средней Азии. Не меньшее чудо – возможность затеряться среди военной неразберихи, не попасть обратно в лагерь в начале сороковых и, скрыв судимость, поступить в Московский художественный институт (впоследствии – им. Сурикова), который был эвакуирован в Самарканд. Снова можно было учиться и работать, тем более, что в Узбекистане тогда существовала активная творческая среда – там находились Фаворский, Лабас, Уфимцев, Осьмеркин и многие другие художники. Табенкин писал портреты, в основном для заработка, и – для себя – созерцательные, медитативные пейзажи.

    Нет ничего удивительного в том, что казенный соцреализм вернувшемуся в Москву художнику откровенно претил. Его пейзажи вплоть до начала шестидесятых годов были выдержаны в духе традиционной московской школы – это лишь прелюдия, вживание в того Табенкина, которого мы знаем сейчас. Вместе с тем, как вспоминает его сын, Лев Табенкин, художник не был вхож в круги, где зарождалось новое нонконформистское искусство: принадлежа к предыдущему поколению, он и по натуре своей отличался меньшими рассудочностью и язвительностью, в меньшей степени осознавал себя интеллектуалом. Социальный бунт и главенствующее положение в культурной иерархии, пусть альтернативной, никогда не были его целью – одна только живопись.

    Постепенно Табенкин отказывается от традиционного стиля и создает формалистические работы, где на первое место выходят эмоциональное переживание, близкое к мистическому видение мира. Не форма, но цвет. В 1968 году наряду с Фридманом, Попковым и Расторгуевым он участвует в выставке «Группы шестнадцати». В шестидесятые Табенкин еще абсолютно фигуративен: человек и его эмоция – постоянный атрибут тогдашних холстов мастера. Приход к аскетичному натюрморту и передаче через него трансцендентального опыта – это уже целиком и полностью семидесятые.

    «Он был художником во всем, в полном безразличии к материальным благам. Он жил скромно, бедно и достойно, как пилигрим, который идет по жизни с великой мечтой. Он не дожил до того настоящего признания своего творчества, но, зная, что признание придет, говорил об этом сам: «Все после смерти», – пишет его сын Лев Ильич. В 1988 году Ильи Табенкина не стало, но остался мир Ильи Табенкина, обладающий сокровенным смыслом и красотой.